История - главная    Философия    Психология    Авторам и читателям    Контакты   

История

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  

Говоров Александр Алексеевич

Санктпетербургские кунсткамеры


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Санктпетербургские кунсткамеры автора, которого зовут Говоров Александр Алексеевич. В электронной библиотеке lib-history.info можно скачать бесплатно книгу Санктпетербургские кунсткамеры в форматах RTF, TXT и FB2 или же прочитать онлайн книгу Говоров Александр Алексеевич - Санктпетербургские кунсткамеры.

Размер архива с книгой Санктпетербургские кунсткамеры = 452 KB

Санктпетербургские кунсткамеры - Говоров Александр Алексеевич => скачать бесплатно электронную книгу по истории



Сканирование, распознавание и вычитка – Никольский О.
«Последние Каролинги. Жизнь и дела Василия Киприанова, царского библиотекариуса. Санктпетербургские кунсткамеры»: «МЕКТЕП»; Фрунзе; 1989
ISBN 5 658-00525-6
Аннотация
Роман «Санктпетербургские кунсткамеры» является, как бы продолжением романа Александра Говорова «Жизнь и дела Василия Киприанова, царского библиотекариуса», и составляет с ним своеобразную дилогию, объединенную эпохой и содержанием петровской реформы (только уже на самом исходе), и образами главных героев.
Александр Говоров
Санктпетербургские кунсткамеры
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Пойди туда – не знаю куда

1
Господин Шумахер ударом ладони распахнул фрамугу окна. Распахнул и тут же придержал бережно: как-никак все же академическое имущество, казенное.
– Штюрмише нахт! – восклицал он. – О, какой была бурная ночь!
За окном, правда, расстилались безмятежные просторы невской утренней зари, только птицы нарушали тишину, приветствуя восходящее солнце. Но господин Шумахер Иван Данилович, он же Иоганн Даниэль, библиотекариус ея императорского величества, куратор Кунсткамеры государевой, прочих званий его не перечесть, господин Шумахер перед распахнутым окном горестно воздымал руки.
– Какой была злая ночь! Ни момент не спал, ни минуты!
И он сорвал свой франтовской парик гнедого цвета и вытер платком лоб и череп, который был у него яйцевидным и совершенно лысым, несмотря на молодой возраст господина куратора.
– О, штюрмише нахт!
Впрочем, как было не волноваться господину Шумахеру. Дело в том, что вчера из марева Финского залива выплыл наконец корабль, которого ждали уже много дней. На корабле том должны были прибыть новообретенные родственники государыни, царица не уставала спрашивать, да что же они не едут, да что же их не везут.
Но, как говорится, долго ждали, а врасплох дождались. Государыня, как нарочно, прилегла вздремнуть, ожидаючи, а самого главного распорядителя – светлейшего князя Меншикова – в столице тоже не оказалось: пребывал он далеко, в Курляндии, по делам первостатейной важности.
Придворные были в замешательстве – как встретить драгоценных гостей, где разместить; государыню будить никто не решался. И тогда какого-то осла («Осла!» – простонал Шумахер, вспоминая все это) угораздило послать вновь прибывших в Кикины палаты.
Однако даже самому малочиновному жителю Санктпетербурга было известно, что в граде сем имеется по крайней мере три дома, известные как Кикины палаты. Строитель их и владелец, Кикин, был когда-то «в случае» при дворе, любимцем был особым и царя и царицы. Затем склонил к измене несчастного царевича Алексея и сам себя привел на плаху. Строение же его, как и все мимолетное богатство, все было отписано в казну.
Один из его домиков, довольно неказистый, размещался, однако, на набережной, вблизи царского дворца. Там-то, по всей логике вещей, и следовало поселить вновь прибывших родственников государыни.
Но придворный осел («Дер эзель глюпый!» – расстраивался Шумахер) случайно, а может быть и намеренно, направил кортеж с вновь обретенными знатными гостями не сюда, а в тот дом, в те Кикины палаты, которые были строены в три этажа и находились возле царской смолокурни. А размещались там и Академия, и Кунсткамера, и библиотека, и все прочее хлопотное хозяйство господина Шумахера.
И дом тот Кикина, хоть и большой, но был забит до отказа и книгами, и коллекциями, и раритетами, и монстрами, и махинами, и даже там профессора иные проживали.
И уже строилось новое здание на Васильевском острове ради изничтожения тесноты, которая мешает приращению науки российской.
А тут, представьте себе, в самую что ни на есть полночь врываются в академические те хоромы драгуны личного князя Меншикова ингерманландского полка, коим было вменено сопровождать знатных новоприбывших. Усатые, грубые, надменные, они вышвыривают вон всю академическую утварь, даже самую субтильную из гнутого стекла. Иных академикусов, взирая на их почтенность, под руки из покоев выводят, других удаляют просто за шиворот…
– Шерт побери! – Шумахер париком ударил по подоконнику, подняв тучу пыли. Что делать теперь? Мчаться ли в загородную резиденцию, в Стрельну, к императрице или побежать по министрам?
Стукнула дверь, и появился служитель, прерывая кипение кураторского гнева.
– К вам господин штудент Милеров. Давеча изволили его срочно требовать.
Шумахер замахал было париком – ах, это было вчера, а сегодня иные страсти затмили давешние. Но студент уже входил бочком, посверкивая стеклами в дешевой медной оправе.
Господин куратор оглядел его с сомнением – крайне непрезентабелен был тот студент, тощий, обсыпан перхотью, башмаки разбитые, один с пряжкой, другой – без.
По случаю крайней занятости президента Академии господина Блументроста, который был придворным лекарем, а следовательно, должен был денно и нощно пребывать возле пестуемых им особ, на Ивана Даниловича Шумахера было возложено еще негласно руководство всеми членами Академии, от самого достопочтенного из профессоров до нижайшего из служителей.
Так что хочешь не хочешь, а вошедшим Миллером займись.
Шумахер вынул из ящика стола пухлую книжицу в переплете из крокодиловой кожи.
– Узнаете, сударь?
– О, – жалобно сказал Миллер, – дас ист майн нотицбух, моя записная книжка!
– И где вы изволили оную утратить?
Миллер заговорил нечто невразумительное:
– Увы… Три дня… Худая пища…
– А помните ли вы, что писали в той книжице?
Миллер окончательно притих, протирал очки краем галстука. Шумахер сунул ему книжицу, открыв на определенной странице.
– Читайте вслух.
Студент медлил, держа свою книжицу, словно ядовитого змея. И тогда Шумахер вынужден был топнуть.
– Читайте, черт побери!
Миллер надел очки и принялся читать загробным голосом, будто сам себе читал приговор:
– «Либе мутер, дражайшая матушка, так как нет никакой надежды, что мои письма дойдут к тебе из этой дикой глуши, я буду их писать в моей записной книжке, как некий путевой дневник… Когда подплываешь к этому городу, он встает из пучины моря, словно сказочное чудо, – истинный парадиз, рай на земле!»
Миллер остановился и недоуменно взглянул на куратора.
– Переверните страницу, – приказал тот.
– «Ты же знаешь, обожаемая матушка, – перевернув страницу, продолжал Миллер, – что три человека на всей земле были уважаемы мною – английский мудрец Исаак Ньютон, наш немецкий гений Лейбниц и Петр Великий, российский император, герой эпический, полубог в доспехах воина и фартуке кузнеца. Но пока я вырос и выучился, все они чредою печальной сошли в царство теней. И здесь, в Санктпетербурге, я застал тело императора, гниющее в соборе. По какому-то непостижимому русскому обычаю его не стали закапывать. А народ говорит, что вдовая царица либо спит как сурчиха, либо пьет как торговка. И вообще здесь никто ничего не делает, каждый только и ждет, чем закончится это странное царствование…»
Шумахер взялся за сердце, закрыл глаза.
– Да как же вы могли… Да вы же всю Академию подводите под топор… Да я же вас немедленно отошлю назад, и будете там умирать без работы со своей дражайшей матушкой!
Еще повозмущавшись и потопав ножкой, библиотекариус сменил гнев на милость.
– Но я вас спасу, да, спасу… Спасу как земляка и вообще как симпатичного мне человека. Дайте-ка сюда эту вашу нотицбух. Глядите, сию глупую страницу я выдираю – айн, цвай, драй! – и разрываю на кусочки. А вы напишите новое, умное, благонамеренное письмо и пошлите его своей матушке через почтамт, и, между прочим, упомяните, что не кто иной, как Иоганн Даниэль Шумахер, спас вас от очень крупной неприятности.
Он поднял палец.
– Вы очень доверчивы, господин студент! Русские – это загадочный народ, о, вы скоро узнаете, какой это загадочный народ!
И Шумахер, растопырив руки, показал, как безгранично доверчив господин студент Миллер. Затем спросил:
– Правда ли, в событиях минувшей ночи и вы пострадали? Будто вас тоже выселили и вы поместились на квартире в слободке?
Миллер кивнул, подтверждая. Но добрейший унтер-офицер, господин Максюта – так кажется его зовут? – приютил его у себя. И все его книги и коллекции также приютил. А что, разве, и это нельзя?
– О, нет, наоборот! – хохотнул Шумахер. И, наклонившись к самому уху студента, стал ему внушать, дирижируя пальцем: – Все, что вы услышите от этого мужика в мундире, тотчас сообщайте мне. Он, между прочим, водку не пьет, в церковь не ходит, это так нетипично для здешнего народа, увидите сами… Русская инквизиция мимо такого человека не пройдет. А вы понаблюдайте за ним, понаблюдайте… Рано или поздно это может оказаться полезным для нас, немцев.
Миллер хотел спросить, каким именно образом полезным, как вдруг раздался удар в дверь, готические створки распахнулись и на сцену выступило новое лицо.
2
Лицо это было румяно, как пасхальный пирожок, вооружено вислым носом и парой проницательных глаз. Паричок на нем был пышный, как шевелюра Купидона, а кафтанец прямо с парижской модной гравюрки. Лицо перебирало ножками на высоких каблуках, и вообще, как говорится, жизнелюбие из него так и лучилось, хотя лицо это стенало и заламывало руки.
– О, герр Шумахер, ваше превосходительство, меня обокрали!
Шумахер в первую очередь отметил светский вид неожиданного посетителя. Но следовало для начала и поставить его на место, поэтому господин куратор насупился.
– Что вам угодно?
Посетитель взмахнул кружевными манжетами и рассыпался в поклонах. Шумахер нахлобучил парик и тоже сделал несколько па политеса.
– Меня обокрали! – жаловался посетитель. – Ночью вломились солдаты… О-о, как они себя вели!
– Кто сей есть? – спросил Шумахер у стоящего рядом студента. Но тот не знал, и ответил служитель из-за распахнутых дверей:
– Академикус… Из прибывших намедни. Я им сказывал, что беспокоить вас нельзя…
Услышав этот диалог, посетитель подпрыгнул, склонился до паркета и представил себя:
– Игнаций-Констанций-Фелиций граф Бруччи де Рафалович, кавалер Золотого Овна и иных орденов Священной Римской империи, магистр свободных искусств!
– Ах, герр Рафалович! – весь просиял Шумахер. – О, граф Рафалович!
Он тоже приветливо полоскал ручкой у самого пола, но при этом силился вспомнить, кто такой? До сих пор он, Шумахер, первым узнавал любого, прибывавшего в Санктпетербург, а здесь так оплошать? Да еще и академикус, а всех академиков, служивших в Санктпетербурге, именно Шумахер приглашал, еще по повелению покойного государя… Да еще и граф, да еще и кавалер какого-то Золотого Овна! Впрочем, что-то смутно Шумахеру припоминалось – не то в Ганновере, не то в Вене…
Шумахер выразил графу свое крайнее соболезнование и заверил, что сегодня же найдет время, чтобы ознакомиться с его патентами и рекомендательными письмами. Но эти слова вызвали у графа буквально приступ плача.
– О санта мадонна! Сегодня ночью в этом вашем доме у меня их похитили! Пропало все!
– Как, неужели все?
– О, да, да! И графская грамота, и академический диплом, и патент магистра… А какие были там высокие подписи, какие печати!
Тут Шумахер заметил, что, несмотря на плач и заламывание рук, новоявленный граф исподтишка следит за ним паучьим взглядом. Господину куратору стало зябко, и он повернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Тогда граф Бруччи де Рафалович буквально пал к его ногам.
– А главное, главное, блистательный синьор! Главное, что у меня пропало…
Он внимательно оглядывал каждого, а все молчали, ожидая. И граф сказал выразительно, понизив голос:
– Философский камень!
3
Караульный, стоявший на площадке второго этажа в Кикиных палатах, перегнулся через перила и позвал:
– Господин корпорал Тузов, к господину библиотекариусу!
– Цыц, горластый! – подскочил к нему придворный в раззолоченном кафтане. – Принцы почивать изволят.
Придворный, перешагивая через академическую утварь, нагроможденную в коридоре, подкрался к высокой двери покоев, послушал у замочной скважины, затем, удовлетворенный, распрямился:
– Спят!
Это был обер-гофмейстер Рейнгольд фон Левенвольде, весь Санктпетербург именовал его «Красавчик». Был он гибок, как хорек, и любезен несравненно, придворные дамы в нем не чаяли души. Царица третьего дня, не дождавшись родственников и уезжая в Стрельну, особо поручила их заботам Левенвольде.
Лавируя между грудами вещей, подтянутый, при кортике, лишь слегка прихрамывая, по коридору проследовал корпорал Максим Тузов. Обер-гофмейстер ему прошипел:
– Распустил свою команду, вели, чтоб не орали.
На что Тузов отвечал хладнокровно:
– Здесь не постоялый двор.
И вошел в кабинет Шумахера, а обер-гофмейстер остался беситься перед закрывшейся дверью.
Шумахер, поглядывая на лежащего в креслах графа, которого отпаивали лакрицей служитель и студент Миллер, стоял грозный, словно коршун.
– Твой ли караул, – вопросил он Тузова, – дежурил сегодня ночью, когда привезли господ принцев?
Максим Тузов подтвердил это, добавив, что он, корпорал, отвечает за охрану Кунсткамеры вообще.
Шумахеру такая независимость не понравилась, он привык, чтобы перед ним благоговели.
– Отвечай, айн балькен, чурбан! Говори… Куда делся этот, как его по-русски… Дер штайн дес везенс!
Он крутил пальцами, вспоминая забытые слова, но корпорал Тузов сам ему напомнил:
– Философский камень?
– О, ты знаешь по-немецки? Я, я, натюрлих – философский камень…
Некоторое время все молчали, потом Тузов щелкнул каблуками и доложил:
– Не могу знать.
При этих словах граф Рафалович зарыдал дико. Он кричал, что камень сей предназначался не кому-нибудь, а самой Семирамиде севера, императрице Екатерине… Его высокородные покровители уже писали об этом в Санктпетербург, и здесь камень тот ожидают…
Рациональный дух Шумахера не мог спокойно перенести такого поворота. Он поднес волосатый свой кулак к самому носу корпорала;
– Плут! Ротозей! Бубуменш! Ты слышал? Камень должен быть представлен ко двору!
И он принялся и по-немецки и по-русски честить вытянувшегося перед ним Тузова, а тот только покусывал губы. И вдруг Тузова бросило в жар, он выкрикнул в лицо беснующемуся начальству:
– Тпру!
Шумахер, изумленный, осекся на полуслове, растерянно оглянулся на служителя и студента, которые на всякий случай отодвинулись.
– Вас ист дас? Вас ист дас? Разве я лошадь? – говорил он невпопад.
А Тузов храбро перешел в контрнаступление, напомнил Устав воинский, в котором запрещалось бранными словами поносить тех, кои при исполнении…
Но тут он сам от волнения, или раненая нога его подвела, замолк и присел на край табуретки. Опомнившийся Шумахер окончательно рассвирепел и занес над ним кураторскую трость. Тузов вновь вскочил, схватился за кортик. И неизвестно, чем бы закончилось все это, если бы студент Миллер, поперхнувшись от неловкости, не вступил в разговор:
– А разве философский камень вообще существует? Теперь ведь даже в школах учат, что все это обман, заблужденья прошлых веков, иными словами – фальшь.
Тут, заслышав такие слова, подскочил граф Рафалович.
– Как вы говорите? Фальшь? Сами вы фальшь! Мой камень был подлинный эликсир мудрецов!
Снова растворились готические двери, за которыми раззолоченным обер-гофмейстер пилочкой полировал свои ногти и говорил со значением:
– Так, господа академикусы, докричались. Принцев изволили разбудить!
Тут со двора раздались певучие звуки кавалерийского рожка. Забыв о распре, все кинулись к окну. В палисадник Кикиных палат въезжали кареты. Кучера чмокали, сдерживая лошадей. Конвойные драгуны звенели оружием. Из карет выглядывали фрейлины в мушках. Экипажи прислала царица, чтобы пригласить вновь прибывших родственников к себе.
4
На лютеранской кирке за лесом пробило полдень, и академики сошлись на обед. Уселись за общий стол тесно – все сплошь знаменитости. И важный Бильфингер, физик, и математик Эйлер – совсем молодой, но нервный и не сдержанный в движениях. Тут были и братья Бернулли, и старичок Герман, ученик самого Лейбница. Стола не трогали – пока не явится господин библиотекариус, таков был заведен порядок.
В раскрытые окна доносился шум листвы, бесконечный гомон птиц. Лето выдалось жаркое, без дождей. Академики то и дело прогоняли докучливых мух, а толстый Бильфингер, совсем изнемогая, снял кафтан, несмотря на академический этикет.
– Чего я здесь торчу? – ворчал он, дуя в усы. – Ни квартиры, ни лаборатории, как обещано договором… Сидел бы в своей Саксонии.
Академики задвигались. Бильфингер попал в больное место. Стали жаловаться те, кого ночью скоропалительно выселили. Тихонький Герман стенал, что ему теперь приходится квартировать в сарайчике, где прежде жили свиньи.
– Зато жалованье такое, – усмехнулся Эйлер и нервически дернул плечом, – какое в вашей Саксонии и не снилось.
– Вам-то что, – уныло отвечал Бильфингер. – Вы свои формулы и на песке чертить можете. А у меня барометры, приборы… Уговорено было также, чтоб преподавал я принцу Петру Алексеевичу, внуку государыни. Так вице-канцлер Остерман к тому принцу и мухи не подпускает!
– Ох уж этот Остерман! – воскликнули академики.
– Хоть и сам немец, по немцам от него житья нет…
– Да и только ли немцам?
Вошел Шумахер; его щеки были помяты после сна. Проголодавшиеся академики заткнули за галстук салфетки и накинулись на еду.
Шумахер еще из коридора слышал громкий голос Бильфингера и понял, что говорилось что-то об Остермане. Он погрозил пальцем:
– Господа, еще раз прошу – нет, категорически требую. Об Остермане – ни слова!
Бильфингер тотчас принял это на свой счет и с шумом отодвинул блюдо.
– Как! – воскликнул он. – Какой-то библиотекаришка смеет грозить мне пальцем? Да знаете ли, милейший, что я доктор богословия и еще корпорант четырех университетов? Монархи спорили за честь пригласить Бильфингера ко двору!
Но академики были заняты едой, и возмущение Бильфингера потонуло в хрусте разгрызаемых косточек, звяканье ножей и в звоне бокалов, куда наливалось вино.
– Недаром ведь, – сказал Эйлер, покончив с половиной цыпленка, – Лейбниц в сей вновь воздвигнутый Петрополис так и не поехал, что ни сулил ему царь. Будто бы сказал – лучше умру нищим, да в своей отчизне.
Он усмехнулся и стал тереть глаз, который у него начинал дергаться время от времени. А Бильфингер захохотал.
– Вы не договариваете, коллега. Совершенно достоверно, что Лейбниц сказал так: лучше быть нищим, да свободным, чем богатым и рабом!
– Господа, господа! – расстраивался Шумахер. – Да господа же!
И тут возвысил голос человек, присутствия которого сначала никто не заметил.
– А правда ли, что в Санктпетербурге голод, едят траву? Простите мою неосведомленность, я здесь новичок…
Академики с изумлением стали рассматривать его лиловый, умопомрачнительного фасона кафтанчик, кружевные брыжжи из самого Брюсселя. «Граф Рафалович… – передавалось на ухо. – Из цесарских краев…»
– Да вам-то что до того, что здесь едят люди? – чуть не простонал Шумахер. – У вас-то на столе все есть!
Продовольствование иноземных академиков было его главной заботой и гордостью.
А граф Рафалович вытаращил черные глазки и спросил невинно:

Санктпетербургские кунсткамеры - Говоров Александр Алексеевич => читать онлайн книгу по истории дальше


Полагаем, что историческая книга Санктпетербургские кунсткамеры автора Говоров Александр Алексеевич придется вам по вкусу!
Если так окажется, то можете рекомендовать книгу Санктпетербургские кунсткамеры своим друзьям, установив ссылку на данную страницу с произведением Говоров Александр Алексеевич - Санктпетербургские кунсткамеры.
Ключевые слова страницы: Санктпетербургские кунсткамеры; Говоров Александр Алексеевич, скачать, читать, книга, история, электронная, онлайн и бесплатно